Выйдя из пристройки, гости сделали круг по саду, расположенному на склоне холма. Там все заполонили сорняки и луговые травы. От Мартенова огорода этот сад отделял простой заборчик. Внешне оба дома выглядели похожими. Несомненно, когда-то они принадлежали одному владельцу. Но какое различие во внутреннем убранстве! Поразмыслив, Мартен поневоле пришел к заключению, что в его хозяйстве все так и осталось примитивным и убогим, меж тем как у Альбера Дютийоля старинная мебель, драгоценные книги, шелковые абажуры и картины на стенах создавали атмосферу задумчивого покоя и неторопливого комфорта, придававшую всему особый шарм.

Еще потолковали об уходе за садом и обрезке деревьев; Мирей сорвала несколько шток-роз, пожелав, чтобы их передали Гортензии, которая осталась дома (у нее был день стирки), после чего оба представителя семейства Кретуа покинули жилище четы Дютийоль. Провожая гостей до ворот, Альбер Дютийоль еще раз обещал «посмотреть вокруг», поискать, куда бы пристроить Люсьена. Молодой человек рассыпался в жарких изъявлениях благодарности.

Когда вышли на улицу, Мартен спросил, что сын думает о любезном приеме у соседей и о них самих.

— Они очень милы, — буркнул Люсьен, — но для нас — без пользы. Этот твой Альбер — сущий божий одуванчик. Во всех смыслах этого слова!

— Но ты же его совсем не знаешь! — возразил не на шутку задетый отец. — Он пользуется у нас большим уважением.

— Его уважают, но в расчет не берут.

— Вот здесь ты ошибаешься. Не далее как вчера наш мэр господин Бланшо мне говорил…

— А мне наплевать, что тебе говорил господин Бланшо! Стоит только взглянуть на папашу Дютийоля, чтобы убедиться, что он совсем ополоумел. Его кораблик из спичек — это же маразм. Надо бы пожалеть его женушку!

Взбешенный столь пренебрежительной реакцией Люсьена, Мартен засунул сжатые кулаки поглубже в карманы, втянул голову в плечи и отгородился от сына стеною молчаливой ярости.