Тут он и прикрыл свою лавочку, распродав по дешевке остатки расходных материалов — они, к слову будь сказано, достались той же «Томеко». Теперь ему на жизнь ничего больше не причиталось, кроме процентов со скудной суммы, накопленной в былые славные годы, собственной жалкой пенсии и того, что регулярно давала Гортензия: у нее-то денежки водились — перед тем как перебраться к нему в Менар-лё-О, она продала свой домик в Витроле, где жила одна.

Впав в состояние великой праздности и малой значительности, Мартен не жаловался на судьбу. Но работы ему не хватало почти так же, как жены. Иногда во сне он карабкался по строительным лесам, орал на нерасторопного каменщика, вырывал у него мастерок, чтобы показать, как надо класть кирпичи или штукатурить, а то еще, склонясь над чертежами, спорил о запланированной стоимости проекта с господином Робекуром, витрольским архитектором, доверявшим его опытности. Отлученный от строительных трудов, он поначалу испытывал настоящие муки ностальгии, его ломало, словно наркомана, лишенного своей отравы. Но постепенно безделье вошло в привычку. Он уже не стыдился ставших ненужными рук. Разве только подчас смутно сожалел о той поре, когда вкалывал в полную силу, имел жесткий распорядок дня, праведную вечернюю усталость и возможность поделиться с Аделиной соображениями о том, как идут дела, исправно ли капают денежки за те работы, качеством коих он вправе гордиться. Чтобы худо-бедно утешиться, напоминал себе: мол, через несколько лет и так пришлось бы готовиться к пенсии. Ведь ему стукнуло пятьдесят девять. Он, правда, еще в ясном уме и телом крепок, но надо же признать: вершина жизни пройдена, начался спуск по наклонной плоскости, хотя и неторопливый пока, шажок за шажком. Когда прошлой зимой Гортензия завела речь о том, что пора «начинать жизнь сначала» с новой женой, он только плечами пожал. Ему вовсе не хотелось искать замену Аделине, милой его сердцу и разуму; сама мысль о том, что в постель вместо нее может с пылу с жару плюхнуться невесть кто, приводила его в ужас.