Незнакомка сложила покупки в корзинку, бросила на прилавок деньги и пошла с базара прочь, Иосиф, несчастный, словно ребенок, которому только что подарили и тотчас отобрали чудесную игрушку, густо заплакал. Не скрывая слез, от обиды он двинул каблуком по новенькому пылесосу, и затем обессиленный рухнул на прилавок, весь содрогаясь от рыданий…

Женщина исчезла, словно мечта, и отец затосковал еще сильнее. Теперь он уже понимал природу своей тоски, а оттого проклинал свою мамашу, на которую свалилась куча золота, присланная сыном-путешественником, когда тот был не в себе, спутав тоску по женщине с тоской по родине! Отец материл судьбу, отнявшую у него любовь, и за это отыгрывался на моряках, скупая за мизер контрабанду. Если же они отказывались продавать, Иосиф грозил, что немедленно отправится в посольство, скажет кому надо, и плавание для этих моряков будет последним…

Так прошел еще один месяц, полный одиночества и страдании. Как-то отец сидел за прилавком, жутко злой оттого, что люди шарахаются от непомерно высоких цен на его товар, мечтал о станковом пулемете и о длинной стене, к которой можно поставить всех жадюг покупателей, расстреливая их сотнями. Он отчетливо представлял нагромождение трупов, залитых кровью, и вдруг пугался своих мыслей. «Наверное, так убивали евреев в гетто, – размышлял он. – Сотнями…

Каждый хочет стать палачом того, кого ненавидит». После этого отец в своих фантазиях миловал покупателей, но цену на товар все же не сбавлял…

Дело двигалось к полудню. Жара разогнала всех мух, и базар почти опустел.

Отец засыпал, клевал носом и вдруг, словно во сне, в раскаленном, дрожащем мареве увидел любимые черты незнакомки, направлявшейся прямо к его прилавку.

Сон мигом растворился с жарой, отец расплылся в глупой улыбке и, словно приказчик, стал в поклоне, ожидая предмет своего обожания.

Незнакомка торопливо подошла к прилавку, достала из корзинки чайник и плавно опустила его на прилавок… Отцу никак не удавалось совладать с идиотской улыбкой.