Взаимоотношения с историей занимали меня в детстве, помню, как с негодованием приставала к няне Катя:

— Баба Катя, ну неужели, вы не знали Ленина?

— Да, помню, Нюрка Костомарова прибежала на беседу и говорит: "Ленин умер!". Ну, мы и давай плясать.

— Баба Катя, ведь он после революции умер, как же вы ничего больше не помните?

То, что они могли радоваться его смерти, мне просто не приходило в голову. А могли они не заметить революцию в своей деревне? Не заметить антоновский мятеж? "Война" на их языке означала войну русско-японскую или германскую, на которой воевал мой дед, никогда — гражданскую: от страха? Такого страха, что внучке боялись рассказывать? Боялись, что сболтнет что-нибудь не то по малолетнему недомыслию? Так ведь уже не страшно и сболтнуть, не те времена. Голод тридцатых годов в их рассказах возникал неожиданно, откуда ни возьмись:

— Леша уже взрослый был, четырнадцати лет, подрабатывал в Сельсовете, вот и смог паспорта выкрасть. Быстро перебрались в город от голода. Первый год еще корову держала.

— Бабушка, зачем корову?

— Мы жили на нее, я молоко продавала.

Бабушкиных коров я представляла себе отлично, имена их помню до сих пор, но представить взрослого дядю Лешу четырнадцатилетним мальчиком — свыше сил, поэтому спрашиваю о том, что проще, с детской обстоятельностью:

— А где вы держали корову, в городе-то?

— Во дворе. Там, где сейчас дровяные сарайчики.

Рыбинск — купеческий город, бывшая столица хлебной торговли. Богатые двухэтажные каменные дома с каретными сараями. В таком кирпичном оштукатуренном "сарае" жили дед с бабушкой. Всего в нем разместилось четыре квартиры. Жильцы с тех самых тридцатых не менялись. Когда умер в семидесятом первый сосед, его выносили со двора под духовой оркестр: традиция, сохранившаяся в маленьких городах. И дед, атеист по духу противоречия, наблюдавший в окно печальные проводы, из того же прекословия, забыв на время об атеизме, заявит: — Чтобы по мне этих дьявольских плясок не устраивали!