Кукла гораздо ближе ко мне, чем вначале, видно, как тряпичная грудь вздымается под обрывком кружев, размыкаются сцепленные на животе ручки, уж пальчики видны, без ноготков, слепые пальчики; лоб и щеки розовеют, еще чуть-чуть и будет поздно, ручки поднимаются, тянутся к моему лицу…

— Баба Кока, — кричу я, и кукла слегка отступает, — мне страшно!

— Что еще придумала, — Кока сонно, беззлобно ругается, она задремала, не слышит ужасных шорохов.

— Баба Кока, родненькая, возьми меня к себе спать!

— Вот падеро какое! — спросонок Кока обзывает меня прозвищем, предназначенным для кошки, а вообще-то, падеро — это плохая погода. — Ладно, полезай.

— Я боюсь на пол спускаться.

Кока, невнятно чертыхаясь, встает, маленькая и смешная в длинной кружевной рубахе, тащит меня к себе, в безопасность. Блаженно вцепляюсь в ее руку, с другой стороны локтя, где ямка — живая Кока, настоящая.

— Ну, будет шкрябаться, — ворчит она, но я уже сплю, подкатившись к ее надежному горячему, как печка, боку.

У печки в тепле раньше рожали, там появилась на свет Кока, там раскрасневшаяся повитуха приняла у прабабушки Анны шестерых, а седьмого — нет, седьмым Анна не разродилась. Да, из шестерых-то остались только три девочки, остальные умерли маленькими. Про четвертого младенчика Мишу говорили, что его придушила нянька, кто знает, врача не звали, списали на детский паралич. Прадед слал семье из Питера посылки, чье содержимое плохо согласовывалось с представлением о жизни беднейшего крестьянства, представлением, взятым из школьных учебников. Такая дикость, как роды у печи согласовывалась, а вот посылки — нет. Отдельно шли письма с подробным перечислением подарков: мало ли что.