— У кобелей это часто бывает, — сказала фельдшер, умывая руки. Потом села за стол.

Француз еще не покинул кабинета, а я уже нетерпеливо нависал над хозяйкой кабинета. По дороге сюда я подготовился и очень хорошо знал, что у нее спрошу. Несколько лет назад я слышал разговор старух у нас во дворе. Внука одной из них цапнула в парке наглая ничейная шавка. Встал вопрос, делать ли ему уколы. «Так мне сказали, что на Москве уже лет тридцать нет никакого бешенства», — запомнил я бодрый бабкин голос. Ребенка не стали колоть, и ничего с ним не случилось.

— Так животное было домашнее? — спросила фельдшер, едва услышав про укус. — Маловероятно.

Тьма, заполнявшая мой организм, стала довольно быстро оседать, как муть в роднике.

— Понятно. Спасибо. Извините, что отнимаю у вас время. — Я благодарно пятился к выходу из кабинета, слова сами лились из меня. — В Москве небось уже лет тридцать пять нет никакого бешенства.

— Нет, почему же, были случаи и в прошлом, и в этом году.

— Как это? — пролепетал я.

— А вы что хотели — чтобы при полном развале в стране санитарная служба осталась в полном порядке?!

Я был полностью согласен: все, что произошло с моей страной за последние годы, — отвратительно, но поддерживать диалог на политическую тему я был не в состоянии.

— То есть вы хотите сказать…

— Есть бешенство, есть, и еще не такое будет.

— Откуда?!

— Из Подмосковья забегают. А там лисы в лесах кусают. Раньше централизованно гасили очаги, а теперь всем на все наплевать. В Первомайскую лечебницу позвоните. В Измайловском парке точно были случаи.

— А в Сокольниках? — спросил я, теребя в руках листок с телефоном.

Она посмотрела на меня вдруг непонятно почему подобревшим оком и только пожала плечами. Пользуясь этим мигом человеческого общения, я пробормотал:

— Он еще сказал, что он закодирован.

— Кто закодирован?