– Костя, у меня к вам просьба!

– Слушаю и повинуюсь! – ответил я, точно джинн, скрестив на груди руки.

– Буров просил меня вечером зайти к нему в номер…

– Зачем? – ревниво спросил я.

– Сказал, хочет посоветоваться… Я же в активе руководства…

– Ага, посельсоветоваться! Ясно…

– Костя, я прошу вас.– И она положила свою ладонь на мою руку.– Я пойду в 10 часов. А вы через пятнадцать минут постучитесь к нему. На всякий случай… Вообще-то я уверена, что справлюсь сама. Знаете, бабушка научила меня специальному взгляду, отрезвляющему мужчин…

Алла вдруг отстранилась, вскинула голову и окатила меня ледяным презрительным взглядом, явно обладающим нервно-паралитическим воздействием.

– Ну, как? – спросила она, снова наклоняясь ко мне.– Действует?

. – На меня действует,– сознался я.– А как на Бурова, не знаю. Так что постучу обязательно, тем более что я обещал Пековскому…

Алла посмотрела на меня с каким-то недоумением, разочарованно улыбнулась и отвернулась к окну…

Здание посольства, монстр, появившийся на свет в результате сожительства конструктивизма и эпохи украшательства, располагалось, как объяснила мадам Лану, в чрезвычайно фешенебельном районе Парижа. Встретили нас так, как встречают гостей, от которых не удалось отвязаться. Подтянутые ребята нехотя проводили нас в комнату, куда минут через десять нехотя зашел молодой человек, удивительно похожий на нашего Друга Народов (они даже переглянулись), но только с величественною усталостью в движениях и ровными зубами. Пока товарищ Буров докладывал о целях и задачах нашей спецтургруппы, молодой дипломат кивал и с недоверием разглядывал скороходовские башмаки Гегемона Толи.

– Нравится Париж? – спросил он отечески.

– Очень! – простодушно ответили мы.

– Может быть, нужна наша помощь? – поинтересовался он таким тоном, что попросить после этого о чем-либо мог лишь человек, напрочь лишенный совести.