Она уже зевала, и тут кто-то - скорей всего, Джордж, потому что он ее всегда жалел, когда ее наказывали, - сунул ей под стол зеленую подушечку, которую кладут под колени, когда богу молятся. Полл улеглась на нее головой и не то чтобы уснула, но подремала немножко, слушая доносившиеся сверху голоса и наблюдая сквозь густые свои ресницы за всеми ногами, что под столом. Вот тяжелые башмаки Джорджа, вот чистенькие баретки Лили на черных пуговках, а это мамины домашние туфли, на них серебряные розочки вместо пряжек.
Наверное, она все-таки заснула, потому что вдруг вместо башмаков Джорджа увидела отцовские. И голос его:
- Да, все это очень печально, Эмили, моя милая...
Полл сразу проснулась. Отец обычно называл маму не по имени, а говорил ей «мать». Но еще больше ее насторожил тон его голоса - низкий и чуть хриплый, будто эта пыльная сырость, что на дворе, застряла у него в горле.
Он говорил:
- Кто бы ни взял эти деньги, всё на мне, и я в ответе. Я ведь не запер сейф, когда ушел из конторы, чтобы поговорить с отцом.
- О, я так и знала, - отвечала мама, - что когда-нибудь он всех нас погубит!
Полл не могла понять, о ком это они толкуют. Папа сказал «с отцом», но ведь дедушка Гринграсс давно умер...
Она вслушивалась, недоумевая и сдерживая зевоту.
Отец говорил:
- Но это не его вина, Эмили. Бедный старик, если бы ты его видела! Голос его звучал не слишком уверенно, и мама ответила:
- Нет уж, спасибо, сразу двое мягкосердечных в одной семье - такой роскоши мы не можем себе позволить. А младший Роуленд знал, что он где-то поблизости?
- Боюсь, что да.
- И все свалил на него, разумеется? Это так, Джеймс? А ты побоялся, что он вызовет полицию?