Я понимал, что он предлагает мне это по доброте душевной, но раздражение слишком давно нарастало: я ответил ему длиннющим письмом, которое – я это отчетливо осознавал – будет распространено по всем порталам. Я апеллировал к совести, гуманности, цитировал сообщения о продаже умственно отсталых детей, а закончил тем, что не мог бы смотреть на себя в зеркало, если бы своим профессиональным уровнем был обязан использованию интеллектуального потенциала кого-то более слабого, чем я. Ответ Богдана был лаконичен: «Извини, но это недоразумение. Я не предлагал тебе стать в локальной сети процессором. Я хотел, чтобы ты подсоединился ко мне». Я не ответил.

На следующий день я получил уведомление об увольнении и потом долгие месяцы безработицы с мстительным удовлетворением наблюдал, как безумная затея с партнетами постепенно угасала. На улице все реже попадались цепочки держащихся за руки людей. У меня не было денег, чтобы оплатить подключение, я лишился Интернета, но догадывался, что, несмотря на старания партнетского лобби, в конце концов победили критики изобретения. За свое упрямство, за свою нравственную стойкость я заплатил высокую цену: лучшие годы провел на пособии и знаю, что уже никогда не догоню молодых, которые пришли на мое место. Но я чувствую, что мир освободился от страшного безумия. Нельзя так просто уничтожить христианскую этику европейца.

* * *

(Я смотрел на него с сочувствием и насмешкой. Он и впрямь полагал, что технический прогресс можно остановить? Неужели он не понимал: за эрой телеграфа всегда приходит эра беспроволочного телеграфа?

Я тряхнул головой, соединение прервалось. Открыв глаза, я резко сел на кровати.)