До этого я не замечал, как краснеют смуглые люди.

Лицо Эльвиры стало похоже на гранат.

“Я вот тост хотела сказать и чокнуться, если не возражаете”.

“Говори, Эля, никто над тобой смеяться не будет”, – сказала Гуля и строго посмотрела на меня.

Первый раз посмотрела на меня строго.

“Может, проголосуем?” – спросила Эльвира.

Мы подняли руки, чтобы Эльвира сказала тост.

Другими, свободными от голосования руками, мы держались под столом и ломали друг другу пальцы.

“Кто продолжает заботиться об этой плотине, носившей его имя? – говорила нараспев Эльвира. Кто продолжает заботиться о нашей планете? И мы понимаем, как важно сегодня любить этого человека…

За Ильича!”

Эльвира выпила залпом чай, задохнулась и со стуком поставила на стол. Заела зоологическим печеньем.

“Жаль, у меня уже ленинских книг почти не осталось, – говорила

Эльвира, дожевывая кролика из печенья. – Последний раз, как течь в плотине ночью почувствовала, схватила остаток от полного собрания, в сумку – и бегом к плотине. Обидно, конечно. Хотела “Материализм и эмпириокритицизм” на черный день оставить, да что уж там”.

“И что вы сделали с книгами?” – спросил я, устав от своего молчания.

“Что сделала? В воду покидала. Потом водолазы в то место спускались.

Да, говорят, все заделалось”.

“И вы в это верите?”

Я посмотрел на Гулю, ожидая, что она попытается меня остановить.

Гуля спокойно пила чай и водила пальцем по клеенке. Совсем как Пра.

Эльвира встала и вышла из комнаты.

Тут же вернулась, держа перед собой миску с мытым виноградом и кувшин с молоком. С миски летели капли.

“Когда любят, – громко сказала она, – приносят себя в жертву. Я всю жизнь любила двух мужчин – Ленина и своего мужа Петю. Ленина духовно, а Петя аквалангистом работал, получал премии. Кстати, мог всю ночь не кончать…”