Мы стояли в дверях и смотрели, как он дует на пальцы, пытаясь их согреть. Хотя в комнате было тепло, изо рта у него шел пар.

Я бил по телевизору кулаками.

Не помогало. Мелькали кадры немого кино. Ползли и раздваивались какие-то рельсы.

“Молодежь, с техникой обращаться не умеет”, – говорил Яков. Гуля сидела в шали, которую опустил на ее плечи Яков, и пила чай.

Внезапно прорезался звук.

“Вот теперь – другое дело. Айда последние новости слушать”.

Шел прогноз погоды. Потом стали показывать фильм про человека, который ходил и охранял мосты. Человек дул в холодные руки, потом доставал из кармана маленького человечка и вел с ним разговоры.

“Такие фильмы делают для того, чтобы их не смотрели, – сказал Яков и потянулся к выключателю. – Все хочу написать им, чтобы комедии хорошие снимали”.

Изображение исчезло, уступив место отражению комнатной лампы и отпечатку ладони посреди экрана. Потрескивало статическое электричество. “Пусть лучше кинокомедии делают”.

Я нащупал Гулино колено под столом и сжал его.

Яков растянул гармошку.

“Нам пора идти”, – сказал я.

Гуля кивнула: “Отец за опоздание ругать будет”.

Я вспомнил золотые зубы.

“Что, отец гармонь не любит?” – нахмурился Яков.

“Любит”, – неуверенно сказала Гуля.

“Тогда скажи ему, что тебе дедушка Яков на гармонике романсы пел”.

Гармошка чихнула пылью; красный в прожилках глаз Якова подмигнул Гуле.

“Ты скажи мне, гармоника: где подруга моя?” – запел Яков.

Вставная челюсть вылетела из поющего рта и упала в остатки торта.

Соседские дети, подглядывавшие в окно, засмеялись.

“Провод на заборе намотаю и ток пропущу, – говорил через несколько минут Яков, вернув себе дар речи. – Леденцами кормить не буду!”.

“Мы пойдем, наверное”, – сказала Гуля, вставая.