Да здравствует международная солидарность пролетариата!

…Привет вождю мировой революции шлет красная молодежь Бухары.

Выздоравливай поскорее да и за работу!

“Я, кажется, ошиблась с подсчетами, – говорила она на следующий день. – Они завтра начнутся. Завтра, как штык”.

Мы стояли в ее подъезде, я вытащил ее звонком, сонную, в час ночи.

“Послушай, Ильич, иди домой. Мои все спят”.

“Идем, я скажу им, что мы женимся”.

“Дурак, они тебя убьют, расчленят и спустят по частям в мусоропровод. Кто ночью такие вещи делает?”

“Хорошо, я подожду утра”.

“Утром они на работу”.

“Днем!”

“…на работе”.

“Вечером…”

“…смотрят ящик – не оторвешь”.

“Когда?”

“Никогда! Никогда. Они мне уже определили жениха”.

Она провела рукой по моему свитеру. У меня заболела кожа, как будто пролили смолу. Так было со мной один раз, когда наверху смолили крышу. С неба упала тогда черная капля и застыла на голой коже.

“Он сейчас в Штатах, на приданое вкалывает”.

Теперь капли смолы летели на меня дождем.

“Лакей мирового империализма…”

“Да, типичный лакей и ревизионист. Недавно мешок помады прислал. Я теткам раздала…”

Мы озверело целовались.

Внезапно я потерял ее губы.

“..зачем ты меня превращаешь в животное, зачем, ну скажи, зачем ты превращаешь меня в животное, в животное, зачем?..”

Слезы соленым молоком текли по ее щекам, губам, подбородку. Я тихонько слизывал их.

“Солнышко, я не превращаю тебя в животное”.

“Нет, превращаешь, зачем, зачем ты меня в животное, я не хочу животным…”

“А кем ты хочешь быть?” – крикнул я.

Эхо разносило мой крик по этажам.

Гуля замолчала. “Никем. Маленьким листиком. Маленьким-маленьким листиком”.

“Я буду твоим деревом”.

“Ты будешь костром, в котором я буду долго и добросовестно дымиться”.