Свободы. За дело Ленина! За свет с Востока!.. На вот, попей”.

Яков понес дымящуюся чашку к Гулиному лицу.

Я слышал, как она глотала.

“Я потом тебе расскажу на ухо секрет этого чая, – сказал Яков, протягивая мне пустую горячую чашку. – На, унеси… Как тебя? Осип?

Венька?”

“Яков”, – напомнил я.

“Да. И меня тоже Яков. Хорошее имя, революционное. Был такой

Свердлов Яков Михайлович, человек с большой – да просто с огромной – буквы! Мы его именем паровоз назвали, я его революционными птицами по трафаретке, премию получил за это и паек с жирами. Яков

Михайлович. И ты туда ж – Яков. Яков-Яшка, вот те чашка”.

Я нес чашку. На дне ее темнели травинки, веточки, соринки и муравьи.

На кухне кипел чайник, обливаясь горьковатым паром.

“…Стояли мы в трех верстах от селения Яга, такое название. Потом ему, кажется, другое дали, подходящее: имени Кирова или там Светлый

Путь. У города и села должно быть такое название, чтобы душе приятно. Чтобы душа пела. А если живешь в Яге, что она тебе, душа, петь будет? “Фу-фу-фу”, – петь будет. Вот так. Фу-фу-фу. И голосую против. Против Яги и других таких вот. А тогда мы расположились около нее, и все лошади с нами. Вода в речке – стеклышко, а хлеба нет. Местные свое попрятали, запасы. Мы их так-сяк агитировали: проявите, дорогие товарищи сукины дети, солидарность. Не, ни в какую. Плачут, лицо царапают: нет ничего, сами умираем. И на землю ложатся, такие артисты. Там еще басмачи шалили, вот. Знаешь, что такое басмачи?”

“Да, – тихо пошевелилась Гуля, – у меня дедушка басмачом был”.

“А… Хорошо. Значит, знаешь. Вот они нас и разбили тогда, под Ягой.

Мы-то голодные, только лошадей резали и с зеленым этим виноградом.

Началась эпидемия поноса. И так бойцы от голода слабые, а тут еще виноград в кишках подрывную работу. А басмачи, они сытые. Вот и победили. Сытостью против голода.