Я смотрела на неё. Соображала.
— Когда общество ничего не может предложить сегодня, оно обещает светлое будущее, — пояснила Мара. — Вешает лапшу на уши. А ты и уши развесила.
Значит, моё поколение в лапше. А старшее, которое верило в Сталина, в чем оно? Значит, мы все в дерьме, а она в белом.
— А ты поезжай туда, — посоветовала я. — Там все такие, как ты.
— Зачем они мне? А я — им? В сорок лет. Антиквариат ценится только в комиссионках. Все. «Поезд ушёл, и рельсы разобрали», как сказал светлой памяти Ленечка.
— А кто это — Ленечка? — не вспомнила я.
— Мырзик.
Мара включила настольную лампу. Я слышала, что она не спит, и тоже не спала. Мара снова что-то во мне раскачала.
Я вспомнила, что она к сорока годам уже два раза сделала себе светлое настоящее: с Димычкой в Ленинграде и с Мырзиком в Москве. Понадобится, сделает в третий раз. А мы с мужем пять лет не имели ребёнка, не было жилья, жили у его родителей на голове. Теперь десять лет положим, чтобы из однокомнатной перебраться в двухкомнатную. Где-то к пятидесяти начинаешь жить по-человечески, а в пятьдесят пять тебя списывают на пенсию. Вот и считай…
Когда Мары нет, я живу хорошо. У меня, как пишут в телеграммах, здоровье, успехи в работе и счастье в личной жизни. Как только появляется Мара, я — раба. Я опутана, зависима и зашорена. И моё счастье в одном: я не знаю, КАК плохо я живу.
Потом Мара исчезает, и опять ничего. Можно жить.
На этот раз она исчезла в Крым. Море всегда выручало её. Смыла морем слезы, подставила тело солнцу. Уходила далеко в бухты и загорала голая, лёжа на камнях, как ящерица. Восстанавливала оторванный хвост. У неё была способность к регенерации, как у ящерицы.
Мырзик сказал, что поезд ушёл и рельсы разобрали. Это не так. Мырзик ушёл, но рельсы не разобрали. Значит, должен прийти новый состав. И не какой-то товарняк, а роскошный поезд, идущий в долгую счастливую жизнь. Можно сесть на полустанке и ждать, рассчитывая на случай. Но случай подкидывает Женек и Мырзиков. Случай слеп. Надо вмешаться в судьбу и самой подготовить случай.