Мара пошла в глубь квартиры, унося в перспективу свой голый зад.
— Ты моешься? — догадалась я.
— Я принимаю воздушные ванны. Кожа должна дышать.
Мара принимала воздушные ванны, и то обстоятельство, что пришёл посторонний человек, ничего не меняло.
Мара села за машинку и стала строчить мне юбку. Подбородок она подвязала жёсткой тряпкой. Так подвязывают челюсть у покойников.
— А это зачем? — спросила я.
— Чтобы второй подбородок не набегал. Голова же вниз.
Мара за сорок минут справилась с работой, кинула мне юбку, назвала цену. Цена оказалась на десять рублей выше условленной. Так не делают. Мне стало стыдно за неё, я смутилась и мелко закивала головой — дескать, все в порядке. Расплатившись, я поняла, что на обратную дорогу хватит, а на бельё в вагоне нет. Проводник, наверное, удивится.
— Молнию сама вошьёшь, — сказала Мара. — У меня сейчас нет чёрной.
Значит, она взяла с меня лишнюю десятку за то, что не вшила молнию.
Сеанс воздушных ванн окончился. Мара сняла с лица тряпку, надела японский халат с драконами. Халат был из тончайшего шелка, серебристо-серый, перламутровый.
— Ты сама себе сшила? — поразилась я.
— Да ты что, это настоящее кимоно, — оскорбилась Мара. — Фирма.
Я поняла: шьёт она другим, а на эти деньги покупает себе «фирму».
Освободив челюсть, Мара получила возможность есть и разговаривать. Она сварила кофе и стала рассказывать о своих Соседях из пятидесятой квартиры — Саше и Соше. Саша — это Александр, а Соша — Софья. Соша — маленькая, бледненькая, обесцвеченная, как будто её вытащили из перекиси водорода. Но что-то есть. Хочется задержаться глазами, всмотреться. А если начать всматриваться, то открываешь и открываешь… В неярких северных женщинах, как в северных цветах, гораздо больше прелести, чем в откровенно роскошных южных розах. Так ударит по глазам — стой и качайся. Долго не простоишь. Надоест. А в незабудку всматриваешься, втягиваешься… Однако дело не в северных цветах и не в Соше. Дело в том, что Мара влюбилась в Сашу и ей требовалось кому-то рассказать, иначе душа перегружена, нечем дышать.