Тетя Маргарет вышла в кухню.

— Как ты думаешь, маме еще нужна ванная?

— У нее спроси, — ответила моя сестра саду и дождю.

Вверх по лестнице, через две ступеньки, как раньше; посрать, принять душ, побриться — и я готов, но лучше бы подрочить по-быстрому и ополоснуться. Вдруг думаю: интересно, читает ли сейчас отец мои мысли?

Дверь в ванную открыта, дверь в материнскую спальню закрыта. На моей кровати — чистая свежевыглаженная рубашка, рядом — черный отцовский галстук. Я включил приемник в виде кораблика — Дэвид Эссекс

Я посмотрел на свое отражение в зеркале на дверце шкафа и увидел, что на пороге комнаты стоит мать в розовой комбинации.

— Я тебе чистую рубашку и галстук приготовила.

— Да, мам, спасибо.

— Ну, как все прошло утром?

— Да ты знаешь, нормально.

— Спозаранку уже по радио передавали.

— Да? — сказал я, пытаясь избежать потока вопросов.

— Похоже, ничего хорошего, а?

— Ага, — ответил я, борясь с желанием соврать.

— Ты видел ее маму?

— Да.

— Бедняга, — сказала мать, закрывая за собой дверь.

Я сел на кровать, прямо на рубашку, и уставился на приклеенный к двери плакат Питера Лоримера

Мои мысли неслись со скоростью девяносто миль в час.

Процессия, состоявшая из трех машин, тащилась по Дюйсбери-Каттинг, сквозь негорящие рождественские огни в центре города, потом, повернув, медленно поползла по другой стороне долины.

Отец ехал в первой машине. Мать, сестра и я — в следующей. Последняя была битком набита тетушками, родными и неродными. В первых двух молчали.

Когда мы добрались до крематория, дождь уже начал стихать, зато ветер хлестал наотмашь. Я стоял в дверях, принимая рукопожатия и одновременно пытаясь прикурить сигарету, которая, как последняя сволочь, никак не хотела зажигаться.