Надеюсь, у него их много». (Оказалось, у него их не густо.) Ханс без устали молотит кулаками, привычными к физическому труду. Как мужчина он ограничивается мужскими вариантами насилия: кулаком под ребра и коварными ударами головой (идет на таран); пинки в голень, в любой приличной компании пользующиеся дурной славой, он оставляет на долю Софи, и та старается на полную катушку. Совершает выпад за выпадом то левой ногой, то правой, будто поршнями какой-то сложной машины.

— Все выглядело так, словно ты руки марать не хочешь и предоставляешь дело ногам, — скажет ей потом Райнер, нежно притягивая к себе. И тут же отлетит прочь с придушенно-ядовитым шипением — от пинка в коленную чашечку. Нечего руки распускать.

Райнер, считающий себя единственным, кто имеет право на Софи (потому он ее и обнял), торопливо шарит в карманах жертвы в поисках портмоне, находит не сразу (но все же находит). И двигает коленом в живот уже не сопротивляющегося человека, на что жертва отвечает булькающим звуком и струйкой слизи изо рта. Крови не видно, поскольку слишком темно.

— К чему излишняя жестокость по отношению к беззащитному! — произносит Софи, вцепляясь нелепо скрюченной жертве в волосы так, что клочья летят.

— В излишестве вся прелесть, — заявляет Райнер, у которого еще не прошел боевой зуд. — Ведь мы так договаривались. Наш принцип в излишестве.

— А по мне, так самое необходимое все-таки получше будет, — возражает Ханс, бросая на портмоне оценивающий взгляд. Похоже, он до денежек сам не свой, ну не странно ли?

— Деньги не главное, — плюет на бумажник Райнер. — Как считаешь, тут сотенными или тысячными?

— Наш принцип не в деньгах, — вспыхивает Софи. У ее родителей денег полно, она буйствует от достатка.

Пот брызгами летит с Ханса, он продолжает дубасить жертву, как бездушная машина, убивающая душу и в других. Брат с сестрой видят в нем именно машину. Анна давно уже считает, что это — красивая машина, скоро и Софи так будет считать.