Смерть моего отца… Но я была маленькая, семи лет. Нас взяли с сестрой на кладбище. А тётя Соня пукнула. И мы с сестрой стали давиться от смеха. А потом я увидела, что тётя Соня плачет. Я никогда не видела прежде её слез, у неё было такое лицо… Мне стало жалко тётю Соню, и я тоже стала плакать от жалости. Тётя Соня была старая дева, её никогда никто не ласкал. Она жила в доме родственников, шила, варила, боялась съесть лишнего. А потом её разбил инсульт, и родственники сдали её в дом инвалидов. И она там лежала рядом с женщиной-маляром, которая упала с крыши и сломала себе позвоночник. Эта женщина-маляр с утра до вечера ругала бригадира. А тётя Соня радовалась моему приходу и при мне говорила о своём женихе. Когда-то у неё был жених. Ей хотелось говорить при мне о любви. Мы смеялись. В комнате остро пахло мочой. А потом она умерла.

Бессмысленная жизнь. Бессмысленная смерть. Но это не так. Тётя Соня любила меня. А я любила её. Это и был смысл. Но наша любовь ни от чего её не оградила: ни от инсульта, ни от дома инвалидов.

— Мотор! — крикнул ты.

Я плакала с открытым лицом. Плевать на всех.

Мачеха Изабелла была мерзкая. Но и она оказалась в инсульте и покорно моргала, глядя на жизнь вокруг себя, но уже не в силах вмешиваться в эту жизнь. Вот так поморгает и умрёт.

Как коротка жизнь. Как жаль людей. Всех. И плохих, и хороших. И даже этого кабана Димку Барышева.

Я плакала и не могла остановиться. А потом мне показалось, что никого нет вокруг. И я — это уже не я. Моя душа, как при втором рождении, вплыла в другое тело. Вернее, в моё тело вплывает новая душа.

— Стоп! — скомандовал ты.

— Дубля не будет? — спросил Димка.

Ты знал, что такое не дублируется.

Вечером ты сидел на берегу. Трое местных мужиков принесли тебе самогон, и вы пили все вместе. Ты сидел и разглагольствовал, а мужики слушали, раскрыв рты. Ты говорил о том, что людям нужны сказки, потому что люди — это дети всех возрастов.