Горы книг, журналов, газет и прочего бумажного хлама. Илья разъезжал по площадке, гонял любителей пополнить свои библиотеки за счет фабрики. Впрочем, особенно он не усердствовал, да и ему ли было угнаться за здоровыми людьми. Однако так уж получалось: стоило ему по-настоящему разозлиться и наорать на воришек, как люди - из уважения к инвалиду, что ли, - поспешно покидали Свалку.

Он ни с кем не сходился. Никаких друзей-товарищей. Никого не звал в гости, а когда его звали, даже не отказывался, просто - не отзывался. Он да Анна. А потом появилась эта Наденька.

- Мог бы и свою завести, - сказал доктор Шеберстов, когда они в который раз выпивали в загончике под навесом. - Мужик-то ты еще... Но извини, тебе решать, это я так, к слову.

Илья кивнул.

- Это здесь было, где сейчас стадион, - сказал он. - Два отделения пехоты и три танка. Тридцатьчетверки.

- Ты о чем? - не понял доктор Шеберстов.

- Тридцатьчетверки, - глухо повторил Илья.

До рощицы, где стояла немецкая батарея, гвоздившая чужих и своих, артиллеристы посходили с ума, - было рукой подать. Метров триста по низине вдоль дамбы, повторявшей изгибы желтоводной Преголи. Пехотинцы нехотя полезли на броню. Взревывая двигателями, танки сползли в слоистый утренний туман, колыхавшийся над низиной, и поползли к рощице, прижимаясь к дамбе, в пятиметровом промежутке между откосом и мелиоративными каналами, которыми был изрезан луг. Если этот коридор пристрелян, тут нам всем и каюк, подумал Илья, судорожно вцепившийся в скобу на башне, рядом с жирной белой надписью "За Сталина!". Неподалеку разорвался фугасный снаряд. Первой машине удалось проскочить. Вторую подожгли, тотчас и третью. Пехотинцы катились в липкую грязь. И первый танк вдруг замер и стал медленно боком сползать в канал. Илья соскочил на землю и, пригибаясь, побежал вперед, к роще, шарахаясь от вспучивавшихся разрывов, бросаясь плашмя, вскакивая и снова падая.