Поэты были возмущены. Очевидно, что к этому жанру наша редакция относится несерьезно. Настоящая песня впопыхах не пишется, она должна быть задумана, выношена, выстрадана. После того как ее обругал последний из знаменитостей поэт Лев Ошанин, Наташа совсем расстроилась и продолжала листать справочную телефонную книгу Союза писателей уже почти без всякого смысла. И тут я решился сказать ей, что если у нее под рукой все равно никаких поэтов нет, то я могу попробовать написать эту песню.

   – Ты? – Она посмотрела на меня с недоверием. – А ты что, пишешь стихи?

   – Пописываю, – признался я.

   – Но ведь песни ты никогда не писал?

   – Не писал, – согласился я, – но могу попробовать.

   Она смотрела на меня, долго молчала, думала.

   – Ну, хорошо, – произнесла наконец. – А сколько времени тебе нужно?

   – Завтра принесу, – сказал я.

   – Завтра? – не поверила она.

   – Если тебе нужно, могу постараться сегодня.

   – Сегодня не надо, – сказала она, – а завтра… Неужели к утру напишешь?

   – Но ты же все равно ничего не теряешь, – резонно заметил я.

   – Ну да, ты прав. Ну что ж, дерзай.

   И я дерзнул. Не только в надежде удержаться на работе и убедить в чем-то Лейбсона. Мне было важно доказать самому себе, что не зря я взялся вообще за перо, что люди, не принявшие меня в Литературный институт и отвергавшие мои стихи в журналах, не правы, я не графоман, я поэт и могу работать в этом жанре на достаточно высоком профессиональном уровне.

   Утром следующего дня я принес обещанный текст и, пока Наташа читала, следил за ее реакцией со страхом. А реакции никакой не было. Она читала текст, словно проходную газетную заметку, без всякого выражения. А потом придвинула к себе телефон и набрала номер:

   – Оскар Борисович, у меня для вас есть потрясающий текст. Пишите: «Заправлены в планшеты космические карты, и штурман уточняет в последний раз маршрут.