— Ну не сегодня же. Сегодняшнее утро уже прошло.
— Не может быть, — сказала дама. — Это слишком скоро.
— Ничего не скоро. Самое время.
Женщины глубоко заглянули друг дружке в глаза, но тут вдруг толпа взревела. «О-о!» — прокатилось волною. Мистер Смит, на миг потеряв равновесие, делал героическую попытку уцепиться за торчавший на куполе деревянный треугольник. Женщина вновь запела:
Где-то на окраине пожарные натягивали свои робы, но, когда они прибыли к «Приюту милосердия», мистер Смит уже успел увидеть бархатные лепестки, послушать пение и прыгнуть в воздух.
На следующий день в стенах «Приюта милосердия» впервые родился чернокожий младенец. Голубые шелковые крылья мистера Смита, наверное, оставили в жизни ребенка след, ибо, сделав к четырем годам открытие, которое мистер Смит совершил до него: только птицы и аэропланы способны летать — он утратил к себе интерес. Сознание, что он лишен этого редкостного дара, так его опечалило, так подавило в нем игру воображения, что его считали скучным даже женщины, которые не испытывали неприязни к его матери. Те, кто испытывал, те, кто ходил на ее чаепития и завидовал докторскому дому, большому, темному, состоящему из двенадцати комнат, и зеленому «седану», говорили, что мальчик «со странностями». Другие, которым было известно, что дом этот скорее тюрьма, чем дворец, а «седаном», пользуются лишь по воскресеньям, жалели Руфь Фостер и ее замороженных дочек, мальчика же называли «необычным». Даже загадочным.
— Он правда родился в сорочке?
— Сорочку надо было высушить, истолочь, заварить чай и поить его. Иначе ему будут являться привидения.
— Вы в это верите?
— Я нет, но старики так говорят.
— Ладно, он, во всяком случае, необычный мальчик. Посмотрите на его глаза.