Не мое это дело, скидки.

Как сейчас помню: эскалатор дал передышку моим ногам, а тем временем я размышляла об этой своей неспособности откопать в куче барахла заветную вещицу, помню также, что сначала увидала ее, зарекалась попадаться на эту удочку, нет, чтобы я еще хоть раз отстояла очередь в примерочную, как вдруг заметила молоденькую брюнетку, чьи волосы были заплетены в длинную и густую косу, такую же точно, как та, что носила я девочкой, и потом уже, в пролете между третьим этажом — мужской отдел — и вторым — все для женщины — заподозрила типа, поднимавшегося на третий, в том, что тот не сводит с нее глаз, и взбесилась, и тут же взбесилась, что меня это взбесило, потому что моя реакция, естественная и все же мелочная, в сущности, нелепая, свидетельствовала о том, сколько мне лет, куда красноречивее зеркала в ванной по утрам с похмелья, и тогда я решила, что он, наверно, осел, и подняла глаза, чтоб посмотреть ему в лицо, и мало того, что он был непохож на осла, вдобавок это был он.

Его глаза встретились с моими, он нахмурил нос, но не захотел смотреть на меня, он меня не узнал, и, как бы я ни боялась ответа, разумеется, я спрашивала себя, не изменилась ли я так же сильно, как он, с того самого лета 77-го или, может, 78-го. Я уже и не помнила даты, но с тех пор прошло больше пятнадцати лет, и при взгляде на него никто бы не догадался, какое бесславное прозвище пристало к нему в отрочестве. Его осанка хранила печать преждевременного уныния, отмечавшего некогда каждый его жест, при ходьбе он, как и прежде, горбился и опускал голову долу, но новая стрижка, пиджак из шерстяной ткани с искрой, замшевые шнурованные ботинки, бумажник из терракотовой кожи — изрядно потертой, но добротной — в руке, все выдавало в нем эту нарочитую небрежность, спутницу элегантности. Дела у него идут хорошо, думала я, шагая через две ступеньки вверх, против движения полотна, не вполне отдавая себе отчет в том, что отправилась следом за ним, пока не застала его за покупкой носков, однотонных бордовых, серых и черных.