– Нет, нет… Эта часть с нулем – действительно портрет нашей любви, в которой заключено так много, но в итоге всё превращается в ноль…

Эрвин нахмурился.

– Мы же понимаем, что не можем быть вместе. Я расстался бы ради тебя с женой… Мы с ней давно смотрим сквозь пальцы на связи друг друга… А ты – ты замужем, у тебя дети… Я же – вольный физик, оборванец с потертым рюкзаком. Меня как-то даже отказались поселить в гостиницу, куда въезжали участники одной конференции, потому что я выглядел, как бродяга…

– Ну, теперь ты совсем не похож на бродягу, Эрвин, – сказала она. – Знаешь, мне почему-то кажется, мы больше никогда не увидимся… Эти фантастические две недели – просто запретный чувственный сон.

– Ну, это глупости… – пробормотал Эрвин.

– Скажи мне, о чем ты думал, когда смотрел на меня такими завороженными глазами?.. Ты всю ночь словно писал мой портрет, а облек его в такую странную форму… Ты ведь думал обо мне, да? Ты ведь работал, не сводя с меня глаз!.. Эрвин, ты же знаешь, я не люблю, когда ты со мной молчишь обо мне!

Серьезное лицо Эрвина с ямкой между бровями и прямолинейными, наметившимися морщинами на худых щеках, потеплело. Так случалось всегда, когда ему выдавался случай поговорить о своей истинной любви – физике.

– Понимаешь, – с воодушевлением и надеждой начал Эрвин, – квантовая теория родилась, когда Макс Планк выдвинул гипотезу о соотношении между температурой тела и испускаемым этим телом излучением…

– Каким телом, Эрвин? – игриво рассмеялась женщина и отбросила простыню, но Эрвин сделал вид, что не обратил на этот жест внимания. Ему не хотелось прерываться.

– Планк предположил, что атомы излучают небольшие дискретные порции энергии, которые Эйнштейн назвал квантами, – продолжил Эрвин невозмутимо, не сводя застывшего взгляда с волнистой линии ее бедра.

– Эйнштейн, говорят, невыносимый бабник, как и ты… – незлобиво сказала женщина.