Его стали терзать горькие размышления: что произойдет, если его дочь Элизабет (она всего на два года младше Доры) в один прекрасный день все узнает — от какой-нибудь представительницы студенческого землячества, из заметки в газете, от стряпчего, готовящего бракоразводный процесс, наконец, от самой Доры за мороженым с газировкой после баскетбольного матча? Какой отвратительный гротеск! Из-за нескольких часов приятной беседы, ради иллюзорного, эфемерного тщеславия, щекочущего нервы мечтания о грехе без его совершения, идти на такой опасный риск! «Поистине, — думал он, впадая во все большее отчаяние, — ему надо бы сходить к психоаналитику и сказать ему, что его якобы преследует желание покончить с собой!..»

Нет, об этом не может быть и речи! Разве позволит он себе такое? Лучше быть таким же безумным, как Петр Великий; просто сумасшедшим, который вопит и бьется в обитой войлоком палате, чем платить первый взнос зеленому юнцу — психоаналитику, едва прочитавшему кое-какие первые книги Фрейда и Юнга.

Нет, абсолютно ли он нормальный человек или ползающая по веткам спятившая обезьяна — ему все равно придется, как и прежде, читать курс философии в аудиториях 22, 12 и 53А, а также студентам на подготовительных. Все дело в деньгах.

Подумав о деньгах, он снова застонал. На нем еще висят три взноса за автомобиль. Плата за учебу Элизабет — ее нужно внести недели через две. А еще масло? Сколько же сейчас стоит фунт масла? Ростбиф — раз в неделю, восемьдесят центов за фунт; его сын Чарлз; горничная Маргарэт, — она, между нами говоря, съедает по четыре ребрышка зараз. В тишине он вел подсчет, повторяя все словно хорошо выученную, навсегда затверженную жуткую ночную молитву: страховка; налоги; одежда; услуги дантиста, врача; подарки многочисленной семье жены; развлечения…

Вдруг ему пришло в голову: Ривз позвонил, чтобы обрадовать его — сообщить о продвижении по службе.