— Двадцать пять лет, — спокойно записал следователь. — И пять лет поражения в правах. Так. В тридцать седьмом, конечно?
— В тридцать седьмом. А в пятьдесят четвертом реабилитировали.
— Вот и хорошо. И нечего вспоминать об этом.
— Семнадцать лет отдыхал. Забыть трудно.
Столетов опустил голову и уставился в пол. Следователь сочувственно поглядел на его снежно-белый затылок, обвел взглядом кабинет. Кабинет в какой-то мере отражал характер председателя. Чистые, беленые стены не были ничем украшены. Только против окна висели барометр и политическая карта мира. Бросалась в глаза категорическая табличка: «Здесь не курят». Табличку, видно, слушались — в кабинете было светло и чисто, как в жилой горнице. На подоконнике стоял маленький колючий кактус.
— Мы знаем, — сказал следователь^что вы сидели ни за что.
— Почему ни за что? — усмехнулся Столетов горько. — Ни за что десятку давали. А я — балалайка.
— Языком много болтали? — спросил следователь,
— Песенки играл.
— Какие песенки?
— А вот какие:
— Обратно дурака валяешь! — закричал с порога только что вошедший Дедюхин. — Здорово, товарищ Столетов! До белых волос дожил, а все частушки играешь!
— Не мешай, Яков Макарыч, — сказал Столетов. — Для тебя-то я еще товарищ, а для него уже гражданин.
Следователь нахмурился и спросил Захара Петровича о его семейном положении.
— Холост, — улыбнулся Столетов. — Жених еще.
— Врешь! — шутливо погрозил пальцем Дедюхин. — А Людка?
Столетов снова опустил голову.
— Не знаю, как ее считать, — пояснил он. — В тридцать седьмом сошлись. Три месяца прожили, расписаться не успели.
— Разыскивать не пробовал?