Она собралась было подняться, но вдруг взгляд ее остановился на Столетове.
— А ты кто? Ты — с соской? — спросила она. — Когда учился?
— Да я не учился. Я педагогом у вас работал. Столетов. Помните?
— Столетов… Литературу вел. Как не помнить… Она медленно стала окунаться в воспоминания, ее резкие морщины обмякли, глаза затуманились.
— Примерный был педагог, — вспоминала она. — Десять лет работал. Не манкировал. А тут — на первом уроке — нету. Увезли его из дому в тюрьму. Пришлось заменять урок — назначать пение.
Кто-то потихоньку включил радиолу.
— Тогда у нас двоих взяли — его и Шифмана… — словно бредила старуха, не обращая внимания на шум и музыку. — А ябеды на них писал тоже наш… Как фамилия — позабыла. Курить бросать надо.
Столетов осторожно оглянулся. Соседний стул был пуст.
— Горько! — закричал Столетов.
6
Увидев бывшую директоршу, Дедюхин растерялся, будто перед ним предстал выходец с того света.
Еще в сорок пятом году, когда ему, демобилизованному из армии, потребовалась справка о прежней работе, он пробовал расспрашивать о Вере Адамовне, но толком о ней никто ничего не знал. Одни считали, что ее извели фашисты (Вера Адамовна была членом партии чуть ли не с пятого года), другие полагали, что она в психиатрической лечебнице.
Шли годы. Дедюхин вовсе позабыл о ней. И вот — все свелось, как в худом романе, в одну точку — и он, и Столетов, и Вера Адамовна очутились на свадьбе, до которой, в сущности, и дела-то им всем троим особого не было.
Когда Вера Адамовна забормотала про аресты и доносы, Дедюхин весь сжался. Он чувствовал, что стоит ей взглянуть в его лицо, она вспомнит не только его фамилию, но и все остальное.
А от Столетова пощады не жди. Он там за семнадцать-то лет сожительства со всяким барахлом лютый стал, самосудный, ожесточился и закона не боится. У милиционера наган отобрал — это что, шуточки?