— Это он?

— Да.

— И лицо у него такое худое, нос острый и усы кольцами?

— Да, красивое.

— Цепеш, так я и знал.

Зискинд вдруг засмеялся, сначала тихо, будто подслушал внутри себя какую-то веселую мысль, потом громче, и смех его покатился по кипящему серебру листвы — туда, где кончался лес, туда, где продолжалась дорога, туда, где брошенный на дороге велосипед затягивала теплая пыль. Смех кончился как и начался — вдруг. Зискинд сказал:

— Пир нищих. Вход по билетам. Капитан, у тебя зренье чайки, посмотри, только очень внимательно, какого цвета виноград в ее волосах? Не красного?

— Солнце, — сказал Капитан. — Оно здесь рано садится.

— Солнце? — переспросил Жданов и нервным движением руки выдернул из-под пояса рукопись. — Солнце, солнце…— Он отбрасывал за листом лист, и они, словно бумажные птицы, летели на солнечный свет. — Вот. — Он наконец нашел что искал и стал читать сбивчиво и неровно:

— Валахия! Ты лежишь между землей Палестины и дыханием индийских слонов, между плеском варяжских весел… Так, так, это скучно. Ага, вот. Небо твое твердо, как кость, и солнце твое быстро, как пуля. И любовь, сжигающая дотла виноградники и убивающая в богах богов, царей в царях, нищих в нищих, и оставляющая в живых лишь губы, кожу, воспаленные от горячки веки, ходит, прислушиваясь к сердцам и разделяя на сильных и слабых, живых и мертвых. Валахия! Есть ли ты на земле, или имя твое лишь вышитый на саване знак, к которому стремятся… Ну и так далее.

— Я думаю, — сказал Зискинд, — ключевые слова в этом тексте — кость, пуля и саван. Это сочинил Кишкан?

— Вряд ли. — Жданов тряхнул мешком, который неизвестно зачем таскал с собой, как трофей. — Наверно, украл у кого-нибудь из этих.

— А может, это как в лотерее? — Пучков держал перед глазами билет. — Кому повезет? Анне Павловне повезло, у нее счастливый.