— Тебе вообще-то куда? — спросил он.
— В Москву.
Димка покровительственно улыбнулся, щелкнул по приборам и пренебрежительно сказал:
— На этой лайбе до Москвы не доползешь...
И тут меня черт дернул сказать:
— До Москвы я и не прошу. Мне хотя бы до Хлыбова...
— Ну, до Хлыбова-то запросто! — лихо ответил рыжий Дима.
Я посмотрела на него и поняла, что ему очень хочется произвести на меня впечатление. И дура этакая, еще и подлила масла в огонь:
— А старик на земле сказал, что ваши самолеты до Хлыбова не летают...
Несколько секунд он молчал. Поглядывал на приборы, на землю — принимал какое-то важное для себя решение. Наверное, принял, строго посмотрел на меня и высокомерно произнес:
— Кто не летает, а кто и летает....
Мне бы остановить его, набраться мужества и сказать, что он мне и так уже очень нравится... Но я молчала. И он, глупенький, принял мое молчание за ожидание подвига, поправил микрофон и занудливо заговорил, глядя прямо перед собой:
— Сантонин... Сантонин... Я — борт триста семнадцать. Я — триста семнадцать...
До сих пор простить себе этого не могу...
ДИМА СОЛОМЕНЦЕВ
Она тут абсолютно ни при чем. Если кто-нибудь и виноват в этой истории, так это только я. Только я...
Мне так захотелось ее подбросить в Хлыбово, что я ей сказал:
— Заткни уши.
А она меня не поняла, сделала такую брезгливую мордочку и говорит:
— Умоляю, не надо! Я не терплю мата...
Я рассмеялся и успокоил ее.
— Я буду гнусно врать, — сказал я ей. — Но это будет святая ложь...
И я снова стал вызывать Добрынино:
— Сантонин... Сантонин... Я — борт триста семнадцатый...
С недавнего времени я стал замечать в себе удивительное свойство — оказывается, я могу одновременно думать о двух самых разных вещах, причем без каких бы то ни было малейших ассоциативных связей. Этим открытием я начисто перечеркнул труд целого коллектива авторов одной восьмистраничной научно-популярной брошюрки, которую я недавно прочитал в нашей поликлинике. Видимо, просто авторы забыли о некогда существовавшем человеке по имени Кай Юлий Цезарь и не знали меня.