Гриша Шумов молчал, весь красный, уши у него горели.
- Извинись, извинись! - зашептали рядом. - Скажи, что больше не будешь...
Но Гриша продолжал молчать.
- Ты что же, глух? - слегка повысив голос, спросил начальник.
- Он, видно, недавно из деревни... старовер, - вполголоса отозвался Никаноркин.
- Из деревни? - будто удивляясь чему-то, поднял брови начальник и, бережно сняв двумя пальцами пушинку с рукава своего мундира, проговорил:
- Отец кто, крестьянин? Что ж ты, голубчик, молчишь! Отец - мужик? Это слово тебе понятней? Мужик... оно и видно. Прямо разбой какой-то: за горло людей хватать! Как зовут, спрашиваю!
- Шумов Григорий, - упавшим голосом ответил Гриша.
- Это тебе даром не пройдет, голубчик, я доложу инспектору. Останешься после занятий, слышишь?
Красавец не спеша ушел, щегольски подрагивая на ходу туго обтянутыми синим сукном полными ляжками.
Ученики молчали, окружив Гришу.
Он спросил шепотом:
- Кто это?
- Надзиратель, - ответил Никаноркин. - Виктор Аполлонович. Не бойся. Эко дело - ну, оставят без обеда...
Он принялся заботливо счищать своим рукавом пыль с Гришиной куртки, а остальные мальчишки - среди них был и "доктор Мейер" - стояли тут же и смотрели добрыми глазами, будто прощались с Гришей навеки.
Все это не сулило ничего хорошего.
Вместе с Никаноркиным Гриша вернулся в свой основной приготовительный класс, сел за парту. Никто ему теперь не мешал. Даже Никаноркин сидел молча.
Гриша задумался, уставившись взглядом в черное поле парты, изрезанное ножом вдоль и поперек. Надо бежать отсюда, пока не поздно. Еще тепло, можно идти полями, лесами... Грибы еще не перевелись, он будет их печь на углях, а хлеба дадут в любой деревне. И тут вспомнился ему Ян, с которым он даже не успел толком попрощаться... Вот кто ему нужен был сейчас!
Парта была вся покрыта затейливо вырезанными вензелями, изображениями стрел и сабель; видно, надо всем этим потрудилось не одно поколение школяров. Среди рисунков выделялась крупная надпись: "Сто человек ринулось на него". Все это немного развлекло Гришу, он даже пожалел, что такие незаурядные, на его взгляд, рисунки были кем-то безжалостно залиты чернилами - видно, нарочно.