— Мы с ней, Константин Павлович, снимаем маленькую комнатку. Обе мы не свердловские, а приехали из посёлка. Она — милая, красивая, но — заикается. За это я её жалею. Она работает в парикмахерской на Исетской набережной.

Тут девушка мнётся, смущается до помидорного цвета лица:

— Это случилось вчера вечером, после окончания рабочего дня...

— Вашу подругу ограбили? — говорит Пинской и думает, сколько дать денег.

Но девушка мотает головой, лезет в ридикюль за платочком, слёзы так и текут.

Грубо говоря, подругу обули. И вот каким образом. По вечерней улице топал мужик большой уверенности в себе. Хам, а уж бабник — прожжённый и свихнутый. Зырк-зырк по окнам: авось-де усеку раздетую? Глядит — яркий свет в парикмахерской, дверь — стеклянная. За дверью девушка в белом халатике — нагнулась: выметает волосы из-под кресла. В парикмахерской уж никого нет.

Мужик зашёл и, как это беззастенчиво называют, цап её за булочку. А они у неё хорошо развитые, круглые, а гладкие — мрамор! Она выпрямилась, как от удара электричеством, лицо и глаза горят обидой. Хочет выразить этому подонку, что не испорченная и что она — на работе!

— Я, — кричит, — парикма...хер! — заикнулась бедная.

Он слышит: «Хер!» Радостно щерится, расстегнул ширинку и выпростал орудие похабства: конечно, мол, не без хера! Девушка отпрянула от него, даже и смотреть не хочет. Выкрикнула с заиканьем:

— Не оскор...блять!

Он пришёл в безобразный восторг:

— Б...? Тогда тем более... — скок к ней, облапил — и спускать с неё трусики.

Она хвать со столика флакон тройного одеколона — бац по лбу! Флакон вдребезги. Мужик шатнулся, трясёт башкой — и сам стал заикаться:

— Ты не пси...хуй!

А девушка решила, бедняжка: теперь он её и передразнивает! Оттого ей ещё больнее. Она хочет крикнуть ему: «Передразнивать-то зачем?!» Но заиканье одолело. Выговаривает:

— Перед... перед... — и не может договорить.