– Excellent! – Румянцева жадно разглядывала жаркое в короткий лорнет. – Как она чудно была сложена! Даже эта двусмысленная поза не портит Настеньку.

– Нет, не могу привыкнуть. – Саблина прижала ладони к своим вискам, закрыла глаза. – Это выше моих сил.

– Сашенька, дорогая, не разрушай нашего праздника. – Саблин сделал знак Павлушке, тот засуетился с бутылками. – Мы не каждый день едим своих дочерей, следовательно, нам всем трудно сегодня. Но и радостно. Так что давайте радоваться!

– Давайте! – подхватила Румянцева. – Я семь часов тряслась в вагоне не для того, чтобы грустить!

– Александра Владимировна просто устала, – потушил сигару отец Андрей.

– Я прекрасно понимаю материнское чувство, – заворочался толстый, лысый, похожий на майского жука Мамут.

– Голубушка, Александра Владимировна, не думайте о плохом, умоляю вас! – прижал руки к груди пучеглазый крупнолицый Румянцев. – В такой день грешно печалиться!

– Сашенька, думайте о хорошем! – улыбнулась Румянцева.

– Мы все вас умоляем! – подмигнул Лев Ильич.

– Мы все вам приказываем! – проговорила огненноволосая, усыпанная веснушками Ариша.

Все засмеялись. Павлушка с понурым, опухшим от слез лицом наполнял бокалы.

Саблина облегченно засмеялась, вздохнула, качнула головой.

– Je ne sais ce qui me prit…

– Это пройдет, радость моя. – Саблин поцеловал ее руку, поднял бокал. – Господа, я ненавижу говорить тосты. А посему – я пью за преодоление пределов! Я рад, если вы присоединитесь!

– Avec plaisir! – воскликнула Румянцева.

– Присоединяемся! – поднял бокал Румянцев.

– Совершенно! – тряхнул брылами Мамут.

Бокалы сошлись, зазвенели.

– Нет, нет, нет… – затрясла головой Саблина. – Сережа… мне плохо… нет, нет, нет…