– Кышь, скаженный, – шикнул на него хозяин. – Ишь разорался ни к месту. Жаль, что тебя заодно с гаремом не успел успокоить Леопольд…

Он повернулся ко мне. В глазах таилась нечеловеческая боль.

– Что ж, полюбуйся, заезжий. Последнюю живность у честного рабочего человека извели. Да еще и облаяли…

– Мда… – неопределенно поддакнул я, стараясь хоть этим выразить ему сочувствие. В нем сейчас он больше всего нуждался. Заметив, что его горе я принял близко к сердцу, Гусариков вдруг впервые разговорился. Слова лились густо. Говорил он сбивчиво, торопливо, охая и ахая.

– Ну, думаю, кончился собачий кошмар. Впервые за целый год я лег спать пораньше. Дали мне передышку. И – точно. Ни одна собачонка за всю ночь не гавкнула. Весту я запер в свинарник, все ж хоть какая-то, но зашшита будет свинушке… А они… погляди-кось, прорыли тоннель и… знать, они давно до нее добирались.

Он отвернулся.

Кирпичный свинарник построен добротно, с любовью, как и все гусариковские постройки. На чистом сосновом полу лежала розовая туша. Породистая свинья, казалось, прилегла отдохнуть после сытой пищи. Лишь на месте пятачка зияла страшная рваная рана да горло было наискось перехвачено.

– Это Пирата работа, больше некому…

– Да почему ж Пирата?

– Э… мне ли не знать! Он так же и Леопольда испакостил, еле вылечил шалаву. Может, в суд подать? Да пойди, докажи. Я ж не поймал, да и не видел…

Гусариков стоял, бессильно опустив руки. Глаза-щелки еле-еле втиснулись меж толстых иссиня-красных щек. Вот уж права тетя, невольно подумалось мне, когда она впервые описала его так: морды – много-много, глазок – мало-мало…

– А знаешь ли, Павел Никанорович, здесь не Пират поработал.

– А тебе откуда знать? – насторожился он.

– Погляди, подкоп – дворняге такое не по зубам.

– Так хочешь сказать, все здесь дело рук, а не лап?