Поднялся Никифор, пыль отряхнул, поскреб зад, — ну, Бабай, сделаю я тебе, — и пошел уездное начальство искать.

Нашел уком — двухэтажные хоромы купца Репеина. Заходит, — Где, говорит, главное начальство здесь обитает? Показали кабинет. Зашел буром, даже не глянул на шелупонь в приемной. Здравствуйте, товарищ. Революционный красный солдат Крюков с большевицким приветом. И сидит в кабинете хиленький очкарь в косоворотке. Сердито смотрит.

— Здравствуйте, чем обязан посещением?

Растерялся Крюков, — да вот (чуточку не сказал «вашбродь», хоть и ничуть не походил очкарик на офицера), прибыл до дому, — думаю, зайду, значит.

— Ну прибыли, хорошо… В партии давно имеете место?

— С шестнадцатого, — ну, заслуг особых нету, — правда, в прошлом году в Питере был, да потом приболел малость, и бумаги есть… — и протягивает билет партийный, мандатик, справку из лазаретика. Смотрит очкарик бумаги, носом поводит, — вроде как нюхает. А Крюков заливается: ну, теперь добрался, не потеряюсь; первым делом, товарищ, я думаю, так: контру извести, штобы не смердила, а потом, значит, мир народам, власть Советам — это нам на один взмах, — глаза боятся, руки делают.

Усмехается очкарь, бумажки нюхает. А как до мандатика дошел — аж лицом изменился. Испуганно так на Никифора смотрит. Потом вскочил, подбежал к нему, смеется, руку жмет: давайте познакомимся! Секретарь укома Евсейчик, Яков Семеныч. Присаживайтесь — устали, верно? Бумажечки возьмите свои. Ваш приезд — большая честь для нас. Вот только уездик у нас, сами знаете, крошечный, так сможем ли мы работу по вашим масштабам сыскать? Может, в губернию подадитесь?

— Нет, — Никифор говорит, — в губернию мне не резон — здешний я. А работа — што ж! — я и по плотницкой, и по столярной части могу. Что люльки, что гробы — едино.