Я считал, что уже изучил все голоса, которыми в разном настроении говорили Лена и Наталья Петровна, и которыми мяукала Офелия. Но этого голоса я еще ни разу не слышал. Я поднял глаза и с удивлением уставился на Лену – и не увидел той Лены, которой я привык. Передо мной стояла чужая, разозленная женщина, с трудом сдерживающая свою злость в рамках приличий. Я настолько ошалел, что рассыпал пластинки и потом долго собирал их с пола и протирал.

Потом я прилег на диван и стал мучительно думать, а не слишком ли я поторопился жениться, полагаясь на инстинкты, а не на разум, и поменять свою воронежскую прописку на престижную московскую. Но тут зашла Лена, прервав мои горькие размышлизмы, и сказала, глядя куда-то в сторону: Ну ладно, можешь ставить свои пластинки, только в следующий раз чтобы сперва спрашивал, если что-то хочешь поставить или переставить.

Я ответил: Ладно, теперь буду спрашивать. Вопрос номер один: не возражаешь, если я сегодня буду спать один? Как хочешь! буркнула Лена, выскочила из комнаты и больше ко мне не заходила, а утром встала надутая и недовольная.

Я тоже ходил весь день мрачный, как поп, исповедующий убийцу, приговоренного к повешению, но в душе торжествовал. Хоть какое-то оружие в борьбе за свои права было найдено. Надо сказать, что потом у меня появилось гораздо более мощное оружие – деньги. Ленка так и не научилась их зарабатывать. В ответ на мои ущемленные в квартирном вопросе права, я объявил Ленке финансовую блокаду, деньги выдавал только на еду, ну и еще покупал хозтовары. Естественно, начались разборки, скандалы. Хотя, все это потом, много позже. Но именно в ту первую ночь, которую мы проспали в разных комнатах, наши безоблачные романтические отношения дали первую, едва заметную трещину, которая обозначилась во вполне определенном месте, и потом лишь становилась все глубже и глубже. Как любила цитировать Лариска, «корабль нашей любви разбился об быт».