Ей не нужна слава Рихтера, Глазунова или Алины Кабаевой, поэтому по окончании школы на дежурном листке планирования появились всего три короткие записи: красный диплом, семья, работа. Очередность значения не имела. Сообщение врача означало для Юленьки только одно: семьей она обзаведется чуть раньше, чем работой, и только. В свои цветущие двадцать лет она нисколько не сомневалась в том, что миром правит исключительно любовь, и верила в то, что маленькая жизнь, зародившаяся внутри, есть не что иное, как одно из весьма эффективных средств управления планетой. «Ребенок — это награда, ребенок — это радость, ребенок — это удовольствие, благодать, праздник» — так думала Юленька, летая по улицам Москвы с блаженной улыбкой.

— Ребенок — это, знаешь ли, ответственность, — услышала она, притормозив возле профессора.

— А ты боишься ответственности? — Девушка скорее подначивает, чем беспокоится всерьез.

— Конечно, нет! — Мужчина слишком горяч и поспешен. — Просто, видишь ли, дело такое не простое. Тут надо подумать.

— О чем? — Юленька недоумевает. Она не верит своему секундному предположению, но все же спрашивает: — Ты что, не хочешь ребенка?

— Естественно, хочу! — Восклицание получается особенно быстрым. Профессор старательно отводит глаза в сторону, но говорит обиженно, с укором, старается пристыдить: — Дура ты, Юль!

— Дура, — с облегчением соглашается Юленька, уткнувшись в гладко выбритую, пахнущую дорогим, конечно же, купленным женой парфюмом щеку. — Дура, — повторяет она с придыханием, прижимаясь к мужчине сильнее, словно старается раздавить настойчивый внутренний голос, тревожно повторяющий разумное, как никогда: «А вот и нет!»

3