Молодежь слушала эти песни и угрюмо кивала. Война в Ливане унесла стольких друзей, что последнее, чего бы всем хотелось, — чтобы и оставшиеся канули в какую-нибудь йешиву подмышкой у Иерусалима.

Не только музыка открыла для себя заново рожденных иудеев. О них без умолку трещали все средства массовой информации. На любом ток-шоу специальное место отводилось для новообращенной бывшей звезды, стремившейся во что бы то ни стало поведать миру, что она нисколечко не скучает по своей прежней распутной жизни. Или же для бывшего друга заново рожденной знаменитости — этот обычно долго распинался на предмет того, как изменилась знаменитость с тех пор, как ударилась в религию, и как теперь с ней даже и поговорить нельзя.

Вот и со мной было то же самое. С того момента, как сестра направила свои стопы в сторону Божественного Провидения, я стал в некотором роде местной звездой. Соседи, которые раньше не удостаивали меня ответа на вопрос, который час, теперь останавливались, чтобы пожать мне руку и принести свои соболезнования. Стиляги-старшеклассники, наряженные во все черное, говорили: «Дай пять!», прежде чем сесть в такси и умчаться на дискотеку в Тель-Авив. А потом опускали стекло машины и орали мне вслед, как они скорбят по моей сестре. Если бы раввины умыкнули кого-нибудь уродливого, это бы еще полбеды, но заграбастать девушку с такой внешностью, как у нее, — совершенно непростительно!

Тем временем моя оплакиваемая сестра училась в Иерусалиме в какой-то женской семинарии. Она навещала нас почти каждую неделю и, похоже, была счастлива. А если ей не удавалось выбраться к нам, то мы сами ехали к ней в гости. Мне тогда было пятнадцать лет, и я жутко по ней скучал. Когда сестра служила в армии — еще до того, как ударилась в религию, — она была артиллерийским инструктором на юге, и мы тоже виделись нечасто, но почему-то тогда я скучал по ней не так сильно.