— Я многократно указывал ему на это, — вступил барон. — Он выглядел почти как те асоциальные типы, которых иногда встречаешь на улице… Ну, которые поджидают…

— Мы их называем сутенерами.

— Нет, нет, ничего общего у него с ними не было. Он казался человеком скорее культурным. Кстати, он очень любил поэзию. И всегда держал в кармане томик стихов.

— Одно другому не мешает. Можно быть последним мерзавцем и любить поэзию. Примеров тому сколько угодно.

— Мне представляется, со стихов все и началось… Я имею в виду, с Лили.

— С Лили?

— Так зовут баронессу. Она страстно любит великую лирическую поэзию. Я неоднократно был свидетелем, как они вдвоем в парке вслух читали стихи.

Для барона это, похоже, было потрясением.

— Дорогой друг, вы должны были бы сообщить мне об этом. Я положил бы этому конец.

— Но я не усматривал в этом ничего дурного. Мне кажется, комиссара это не убедило.

— И это все, чем они занимались вдвоем?

— Насколько я знаю, да.

— Разумеется. Итак, он никогда не давал вам никаких поводов для неудовольствия. И казался вам скорей симпатичным.

Продолжить комиссару помешал телефонный звонок.

— Алло? Да… Спокойствие, спокойствие. Не нервничайте… Хорошо. Я записал. Вез штанов, штаны рядом, на лице выражение глубокого удовлетворения… Да знаю я, знаю… Итак, мы имеем двадцать четыре счастливых трупа. Да успокойтесь, сержант, никто не гарантирован, это может случиться и с вами… Не отчаивайтесь.

— Хи-хи-хи!

Я хихикнул. Это же я подсказал ему эту хохму, и хоть нехорошо смеяться над собственными шуточками, я не смог удержаться. Но поскольку этот сдавленный и, не будем скрывать, немножко визгливый смешок исходил из уст Шатца, оба визитера были несколько удивлены.