Ни с того ни с сего я растрогался. Француженка слизывала с моего лица капли дождя. И дядя — то ли ловкий врун, то ли сентиментальный мемуарист — был щедро вознагражден: я не мог скрыть зависти.

— Значит, ты все-таки догадался…

— Догадался о чем? — рассеянно переспросил он, предаваясь пикантным воспоминаниям.

— Которая из них англичанка и которая француженка.

— А, ну да, еще бы, конечно, догадался.

— Как же?

— А по-твоему — как?

— По запаху чеснока?

Дядя довольно хмыкнул.

— Нет. По правде сказать, они обе надушились. И очень сильно. Но, разумеется, разными духами.

— Значит… штуки они проделывали с тобой не одни и те же? Или закавыка в том, каким манером они их проделывали?

— А вот это коммерческая тайна.

На дядином лице вновь появилось самодовольное выражение.

— Да будет тебе, дядя Фредди.

— Я всегда придерживался правила: ни с кем о своих дамах не судачить.

— Помилуй, ты же их в глаза не видел. Тебе их поставили по договору. Никакими «твоими дамами» они вовсе не были.

— Для меня — были. Причем обе. Такое у меня сложилось ощущение. Соответственно я к ним с тех пор и отношусь.

Я чуть не лопнул с досады, не в последнюю очередь потому, что невольно сам выказал доверие к дядиным выдумкам. Но какой смысл, спрашивается, сочинив целую историю, изымать из нее самое главное?

— Уж мне-то ты можешь сказать, дядя, им же ведь сказал.

— Им?

— Той компании. Небось на следующий день представил им полный отчет.

— Н-да, разумеется, слово англичанина — закон, кроме разве тех случаев, когда его нарушают. Ты уже большой мальчик и сам должен это понимать. К тому же… отчасти и в первый раз, а особенно во второй мне, признаться, чудилось, что за мной наблюдают.

— Кто-то сидел в платяном шкафу?

— Где и как — понятия не имею. Но чувство такое было. И оттого казалось, будто я вляпался в какую-то дрянь. Опять же, я давно взял себе за правило: о своих дамах не судачить. Поэтому на следующий день я сел в поезд, потом на пароход — и домой.