Молодой мужик, лет сорока с плюсом.

— Это здесь мишпахат олим ми Руссия?

— Здесь, здесь.

— Шалом. Это гиверет

— Это дочка моя Рувинская. А я Сомова.

— Да, так. Вот у меня барешима

— Это я… Да что в дверях стоять, пройдемте хоть в кухню, если по делу.

Какое у него может быть дело? А там Циля голодная плачет.

В одной руке у него список, в другой полиэтиленовый мешок. Дочитывает по списку:

— …и Ласкин Циля.

— А это моя мама.

— У вас все еще мама? Как красиво.

Да уж, куда красивее.

— А я прихожу сказать, что у нас есть мивца

Баба Неля чуть не плюнула:

— Нет, нет, ничего не покупаем! Шалом, шалом! — и из кухни хочет его вытеснить на выход, а он не поддается:

— Я к вам беhитнадвут, леhааник сиюа

— Ну, заболтал! Ничего я тебя не понимаю и понимать не хочу.

— Но почему? Вам не нравится баарец

Ну, что ему скажешь? Как дети, ей-богу. Нравится не нравится, тоже мне разговор.

— Мне везде нравится.

— Увидите, будет хорошо.

— Знаю, знаю.

— Есть проблемы, но не надо входить в панику, они даются развязать.

Ах ты, ласточка моя, развяжи-ка ты мою проблему.

— Конечно, конечно, — соглашается баба Неля, а сама потихонечку к двери его направляет. А он открывает мешок:

— И я вам даю подарок.

— Подарок?

— Да, не так важно, я вам даю немного хорошей одежды.

Ни в чем он не виноват, хочет, как лучше, но бабу Нелю заливает злоба:

— Шмотья старого?

— Шмотья? Шматес? — лицо обиженное и впрямь, как у ребенка. — Нет, совсем красивая одежда, — и вынимает две нарядные мужские рубахи, от долгого хранения на них плотно слежавшиеся складки. Показывает бабе Неле ярлыки на вороте: — Пожалуйста, очень хорошая хевра

— Какие там братья Бруки, это сестры-рубашки. Да у нас мужиков и в заводе нету.