Тут, на берегу прирученной реки, ему, отроку, пришла в голову взрослая мысль о том, что на всем белом свете происходит невидимая и безостановочная ловля — меняются только удилища, крючки и наживка. Разве люди — не ловчие? Разве не пытаются поймать друг друга на свою приманку? И учитель реб Сендер, и лавочник Вайнштейн, и местечковый пристав… Каждый кого-то ловит.

Здешние мальчишки посмеивались над Айзиком, считали его дурачком, замкнутость принимали за трусость, обидно дразнили.

Однажды рыжий Менаше, увалень и задира, не взлюбивший Айзика за непохожесть на других, подкрался к нему, схватил своими ручищами-кувалдами, повалил на землю и с помощью конопатого Хаима и вислоухого Переца стянул с него штаны, чтобы убедиться — стебелек и кулечек с семенами у Айзика впереди или таинственная расщелинка.

— Ну? — спросил Хаим.

— Вроде бы не девка… — удостоверил Менаше. — Го-го-го! Го-го-го! — гремело над берегом.

Айзик не сопротивлялся, не кричал, не проклинал своих обидчиков — он лежал на траве, впившись печальным взглядом в высокое летнее небо, и, шевеля губами, что-то невнятно шептал. — С кем это он? — распалял своих дружков вислоухий Перец.

— С Богом, наверно, — съязвил Менаше. — Го-го-го!

— Угадал, — поднял на него глаза поверженный Айзик.

— Небось, наябедничал на нас, — вскипел конопатый Хаим. — А мы не боимся… никого не боимся… Ни тебя, ни Его…

— Придет время, и убоитесь… А теперь отдай штаны, — обратился он к Менаше.

То ли на задиру подействовало спокойствие Айзика, то ли его смутила непонятная угроза, но Менаше не стал искушать судьбу и великодушно, в знак примирения приказал Хаиму, своему денщику, вернуть одежду.