Я рассмеялась.

Мама поставила вопрос на ребро:

– Значит ты могла бы голышом позировать перед художниками?

Я обиделась и сказала, что, если отстаиваю что-то теоретически, не надо делать практические выводы. Я не стала бы позировать обнаженной уже потому, что мне это не нравится. Я не хочу, чтобы на мою наготу смотрели посторонние мужчины.

Этот мой твердый ответ немного успокоил маму, хотя она все-таки была недовольна.

А папа украдкой шепнул, что будет болеть за меня. Я тогда не знала, что его слова окажутся буквальными.

Я продолжала готовиться к финалу.

Наряды шились на нас индивидуально. И вот однажды, перед генеральной репетицией, я пришла и увидела, что всё беспощадно изрезанно. Еще две или три девушки пострадали. Самые красивые. Но им было легче: богатые отцы или друзья быстро оплатили все новое, а у меня не было такой возможности. Я пришла домой и рыдала. Мама сказала:

– Вот видишь, в какой мир ты хочешь!

Но после этого она поехала за моей одеждой, взяла ее в костюмерном цехе и всю ночь ее чинила и зашивала: у нее были искусные руки. Она не могла только починить купальник, чтобы этого не было заметно, поэтому купила мне новый на последние свои деньги.

И вот день выступления.

Письмо третье

Меня чуть не застали за моим занятием. Но все обошлось. Ведь бумагу никому из нефункционального населения не выдают, поэтому я взяла ее сама в одном месте. Там еще есть, но я пока не говорю, где это, и в своем письме тоже, прости, Никита, не пишу, потому что эти мои листы могут найти и все раскроется.

И вот день выступления.

Перед этим я полночи не спала, а потом заснула и увидела ужасный сон.