– И ты считаешь, что живешь ее достойно? – спрашивала мама.

– Более чем, – отвечал папа.

Мы любили его за то, что он нас любил, а мной восхищался за мою редкостную красоту, хотя старался не выделять меня, чтобы не было обидно Денису и Ларисе, которая тоже была вполне красивой девушкой.

Мне нравилось учиться в школе, хотя мешал с детства агрессивный интерес ко мне мальчиков. Но я овниманивалась учебой и старалась не замечать. Подруги с наступлением половой зрелости начинали отвечать мальчикам, то есть уже подросткам и юношам, взаимностью в той или иной мере, но мне это казалось смешно. Они мазали себе глаза черным, губы красным, старались одеждой и другими способами подчеркнуть свою привлекательность, я понимала, что это естественно, что это вытекает из законов природы, но все равно мне это казалось каким-то глупым – постоянно хвалиться собой и чувствовать себя на бесконечной (место, где много и напоказ торгуют). Я не стремилась слишком красиво одеться и показать свои части тела, Лара порицала меня и говорила, что я не умею себя подать. Я отвечала, что я не какое-то блюдо, чтобы себя подавать. Она смеялась и говорила, что жизнь женщины – это выставка-продажа, что бы там ни говорили феминистки, это вечный бой за лучшего мужчину и лучшее место под солнцем.

– В таком случае я не хочу быть женщиной, – сказала я, рассердившись. И объяснила: – То есть не хочу вот этого всего, как у наших девочек в школе. Глазки, ужимки, хи-хи, сю-сю – будто в самом деле каждая себя хоть немного, но предлагает.

– А ты себя не хочешь предлагать?

– Нет.

– Надеешься на свою красоту?

– Нет. Просто об этом не думаю.