Игорь Петрович пересаживается. Вздыхает. И ни с того ни с сего начинает оправдываться:

— Пошлая жизнь, Светик… Теща пилит. Ребенок орет. Жена молчит. Идти в дождь некуда — катаюсь в метро по кольцу… Как бомж.

Светик смеется:

— Зачем ты мне это говоришь?

— Ты же спросила.

— Ничего я не спрашивала. Я только сказала — сколько лет, сколько зим.

— Разве?.. Значит, вот-вот свихнусь совсем.

Они молчат. Полупустой вагон грохочет… двери закрываются. Следующая станция «Таганская»…

— Поехали ко мне. — Светик треплет его, хлопает по мокрому плечу. — Поехали. Так и быть, бутылочку тебе выставлю. Продрог, а?

— Я, Светик… не могу.

— Почему?

— То есть, конечно, могу. Но… Но я теперь женат — жена у меня милая, и добрая, и очень ласковая. Ребенок. Семья…

— Не смеши меня.

— Честное слово даю.

Светик смеется:

— Чудак. С кем-то меня путаешь. Если Светик выставляет бутылку, стало быть, ей это нужно для дела — забыл, что ли?

— Это правда, что поэты-песенники богаты?

— С-собаки, — цедит Игорь Петрович.

— Очень богаты?

— Баснословно.

Светик уточняет цифру:

— И могут, допустим, выложить пять-восемь тысяч?

— Могут.

— И двадцать могут?

— Не трави душу, — говорит Игорь Петрович. — Зудишь уже точь-в-точь как теща.

— А нравится тебе моя квартира?

— Ничего квартира. Неплохая. Главное, что здесь за шиворот не каплет, — давай чокнемся.

Он пьет. Он быстро хмелеет.

— Я художник, — утверждает он теперь с силой в голосе, — я имею право сомневаться и мучиться. Я творец. Плевать я хотел на деньги, на тещу и на их узкосемейные попреки… Я тружусь как раб. Как крепостной. Я не виноват, что я в творческом кризисе…