Утро — нехорошее и гадкое. Голова у Игоря Петровича раскалывается. Поташнивает. Любви к людям нет ни на полкопейки.

— Ну-ну, — подбадривает его Светик, — похмеляйся. Не ты первый.

Он скрипит зубами:

— Противно…

— Тридцать шесть лет мужику, и все еще противно — да?

— Я не про водку. На небо смотреть противно.

— И без неба проживем. Большое дело — небо!

Игорь Петрович опрокидывает стопку. Кривит рот.

Выдыхает вчерашнее — и кривит рот еще больше.

— Светик… Зачем я все это ей наговорил? Как-никак теща. Как-никак свой человек. Близкий.

Он терзается:

— Свинство это. Ах какое свинство.

И опять терзается:

— Свинство. Гнусность… С чего хоть я начал, Светик?

— Ты начал не очень оригинально: сказал, что видел ее в гробу. Это было в два ночи.

— Ах, черт…

Они молчат. Светик сует ему в рот сигарету.

— Как же я теперь вернусь домой? — Игорь Петрович тревожно косится на постель. — А мы не…

— Нет. Не пугайся.

— Но кто же мне поверит! — слабо вскрикивает он, обхватывая руками голову: мужчина в беде. — Светик, что я еще говорил?

— Многое. Болтал про Зауралье, про медведей. Про то, что уезжаешь и вернешься не скоро. Никак не хотел заткнуться. Псих… Я пыталась забрать у тебя трубку — ты толкнул меня в грудь.

— Прости, Светик.

— Не за что. Я дала тебе оплеуху — можешь посмотреть в зеркало.

— Но что же делать? Как я явлюсь домой?

Светик моет посуду. И молчит.

— Что же мне делать?

Светик моет посуду.

— Светик!

И тогда она говорит:

— А ты не являйся. Уехал в Зауралье, вот и все.

— Но как же (на какие деньги?) я буду жить? У меня нет сбережений, Светик, у меня рубля нет.