Приглядевшись, старик замечает, что и точно — она тоже больна: лицо красно, голос хриплый.

— Горишь ты, — говорит он.

— Ага. Простыла.

— Беда… Докторов-то здесь нет.

Старик советует ей лечь на лежанке — поди на печь и погрейся. Она говорит «нет» и объясняет, что ей надо идти дальше. Однако сил у нее хватает только выйти на улицу, а там развернуться и кое-как добраться опять до этой же избы. До лежанки…

Она стучит зубами. Подрагивая от озноба, она начинает бредить. И теперь неясно, кто из них умирает. Старик лежит на лавке и стонет. А молодая женщина лежит на лежанке и тоже стонет.

На третий день она приходит в себя. Ей немного легче. Старик подает ей воды.

— Спасибо, — шепчет она.

— На здоровье.

— Который день я лежу?

— А уже третий.

Старик (она видит его с лежанки, сверху) подходит к ней осторожными шагами, он придерживается за стену. И опять говорит тихо и просто, как и положено говорить старику:

— А я помираю, дочка.

Она вяло кивает, слышала. Она больна, и окружающее ее мало трогает: ну помирает какой-то старик, ну и ладно…

А старик трясущейся рукой указывает ей на икону, что на стене. И говорит — возьми икону с собой…

Запущенная изба, слабый свет керосиновой лампы.

— Мужчина тут был, городской мужчина. Большие деньги за икону предлагал. Тысячи…

Молодая женщина стонет, ей не до денег.

— …Пятнадцать, восемнадцать — мужчина давал цену, он даже двадцать тысяч предлагал. В раж вошел. В деревне-то и цен таких не бывает.

— Ну их.

— Двадцать тысяч. Подумай, доченька, что за цена!

Молодая женщина утомляется от его слов. Она резко поднимает голову — хрипло спрашивает:

— Откуда у него такие деньги?