— Дедушка, у вас ничего не случилось? — спросил я, хоть и видел сам, что никакого пожара нет, что постели своей он не поджег. Из черной стены ночи обрывком стеганого одеяла, из которого там и сям торчали клочья козьей шерсти, проступало лицо деда, озаренное светом свечи. Он безгневно уставился на меня, дохнул в трубку так, что во все стороны полетели искры, а в чубуке послышался влажный свист. И вдруг гаркнул:

— Не морочь голову!

Потом, помолчав, лукаво спросил:

— А у тебя, брат, оказывается, бывают кошмары, а?

— Да нет, — ответил я.

— А вот и бывают!

Я сказал, что проснулся оттого, что слышал, будто кто-то погоняет лошадей.

— А я что говорю? — сказал он. — Не набивай брюхо на ночь, вот что. Слыханное ли дело, чтобы в спальне, — и вдруг лошади?

Пошарив под подушкой, он извлек оттуда небольшой звенящий мешочек и не спеша развязал тесемки. Вложив в мою руку золотую монету, он сказал:

— Купи себе пирожное.

Я сказал «спасибо» и пожелал ему спокойной ночи.

Как только я закрыл за собой дверь моей комнаты, из-за стены послышался громкий, веселый голос деда:

— Н-но! Погоняй!

И — скрип раскачивающейся кровати.

До самого утра мне снились огненные кони, скачущие по степи, усеянной столиками и шифоньерками, и огромные клочковатые люди, размахивающие горящими простынями вместо кнута.

Когда я спустился к завтраку, дедушка уже сидел за столом, одетый во все черное.

— Какой нынче ночью поднялся ветер! — сказал он и пересел в свое кресло подле камина, где стал по своему обыкновению катать из глины шарики и кидать их в огонь.

Днем перед обедом он пошел гулять и взял меня с собой. Мы прошли деревню Джонстаун и вышли в открытое поле на ланстефанскую дорогу.