— Доброе утро, мистер Прайс, — сказал он, — и вам, мистер Грифф, также и вам, мистер Морган.

Мне он сказал отдельно:

— Доброе утро, брат.

Мистер Грифф поднял свою разноцветную палку и ткнул ею в сторону деда.

— Что вы здесь делаете среди бела дня, здесь, на Карматенском мосту? строго спросил он. — Да еще вырядились в воскресную жилетку и старый цилиндр!

Дед молча подставил лицо речному ветру, борода его шевелилась и приплясывала, и казалось, что он держит перед кем-то речь. Но он всего лишь молча разглядывал рыбаков, что по-черепашьи копошились возле лодок.

Мистер Грифф поднял свой парикмахерский жезл.

— Куда же это вы собрались, — спросил он, — со своим старым баулом?

Дед сказал:

— Я иду в Лангедок. Я хочу, чтобы меня похоронили там.

И дед стал смотреть, как скорлупки лодок легко соскальзывали в воду под горькие сетования чаек, реющих над набитою рыбой рекой. Но в голосе мистера Прайса слышалась горечь еще большая, чем в жалобах чаек.

— Ведь вы еще не умерли, Дай Томас, — укорял он деда.

Дед подумал и сказал:

— Нет никакого смысла лежать в Ланстефане. В Лангедоке куда привольней: шевели себе ногами сколько хочешь — и никакое море тебя не замочит!

Соседи плотно обступили деда.

— Вы еще не умерли, мистер Томас.

— Как же вас хоронить живого?

— Никто не думает хоронить вас в Ланстефане.

— Идемте-ка домой, мистер Томас!

— Сегодня у нас крепкое пиво вместо чая.

— С пирогом!

Но дед стоял на мосту, прижимая к груди баульчик и глядя на протекавшую внизу реку, на небо, распростершееся над ним, незыблемый и непоколебимый, как не знающий сомнений пророк.

Удивительный Коклюшка

^{Перевод Н. Волжиной}

В один из дней необычайно яркого, сияющего августа, задолго до того, как мне стало ясно, что тогда я был счастлив, Джордж Коуклюш, которого мы прозвали Коклюшкой, Сидней Эванс, Дэн Дэвис и я ехали на крыше попутного грузовика в самую оконечность полуострова.