Ну да. И вообще, получится же, что она может его подвести, если вот она как-то невовремя позвонит, например, когда он ну не может с ней нормально поговорить. И вот весь этот подарок потеряет смысл, ну совсем, то есть – потому что если у него потом, после Асиного звонка, будут неприятности, то и подарок Асин его совсем не порадует, а может, и рассердит. Нет, будем действовать по-другому, решает Ася.

Ася вспоминает, как он заходил к ней в последний раз, «крайний», как он сам всегда говорит суеверно, но Асе теперь как-то каждый раз, как он заходит, кажется, что в последний. Вот они только сядут за стол, сигаретки закурят, только начнут болтать, ну всего только болтать, ну ведь она же соскучилась и ей хочется с ним поболтать, как тут же мурлычет его телефон и из трубки раздается почти такое же механическое, как булькающий этот звонок, воркование – видимо, та ищет его, она сразу же начинает его разыскивать, как только он переступает Асин порог, чутье у нее, что ли, или она все время так, вот ужас-то?

И он тут же весь как-то напрягается и становится уже как бы и не он, и начинает виновато как-то собираться. «Ну, я пошел», – говорит он, обувается, а ботинки он выбирает всегда какие-то подобные, отмечает Ася, вот сколько знаю его – всегда что-то вот такое, с ремешком и голенищем высоким, они только раз от раза всё дороже выглядят, а так, если подумать, ну всё те же кеды, как были на нем, когда она с ним познакомилась.

Можно, конечно, подождать, пока сам надумает зайти, но как тогда Ася проведет его день рождения? Вот с этим вот подарком в кладовке? Это грустно, ужасно грустно, думает Ася. Он конечно же вряд ли объявится у нее в свой день рождения, да и накануне тоже вряд ли, это всё будут уж точно не ее дни. А Асе ну так хочется иметь право на то, чтоб и ее подарок он получил именно в день рождения, тогда же, когда полагается подарки дарить и получать, вот.