Парня просто до чрезвычайности возбуждала жизнь, но если он и был пройдохой, так это только оттого, что слишком хотел жить и общаться с людьми, которые иначе бы не обращали на него никакого внимания. Он подкалывал и меня, и я это знал (по части жилья, еды и того, "как писать"), и он знал, что я это знаю (это и было основой наших отношений), но мне было плевать, и мы прекрасно ладили — не доставая друг друга и особо не церемонясь; мы ходили друг за дружкой на цыпочках, будто только что трогательно подружились. Я начал учиться у него так же, как он, видимо, учился у меня. О том, что касалось моей работы, он говорил:

— Валяй дальше, все, что ты делаешь, — клево. — Он заглядывал мне через плечо, когда я писал свои рассказы, и вопил: — Да! Так и надо! Ну, ты даешь, чувак! — Или говорил: — Ф-фу! — и промакивал лицо носовым платком. — Слушай, елки-палки, ведь еще столько можно сделать, столько написать! Хотя бы начать все это записывать, без всяких наносных стеснений и не упираясь ни в какие литературные запреты и грамматические страхи…

— Все верно, чувак, ты правильно заговорил. — И я видел, как некое подобие священной молнии сверкает в его возбуждении и в его видениях, которые изливались из него таким потоком, что люди в автобусах оборачивались посмотреть на этого "психа ненормального". На Западе он провел треть своей жизни в бильярдной, треть — в тюрьме, а треть — в публичной библиотеке. Видели, как он целеустремленно несся с непокрытой головой по зимним улицам в сторону бильярдной, таща под мышкой книги, или карабкался по деревьям, чтобы попасть на чердак каких-нибудь своих приятелей, где обычно сидел днями напролет, читая или скрываясь от представителей закона.

Мы поехали в Нью-Йорк — я забыл, в чем там было дело, какие-то две цветные девчонки — и никаких девчонок на месте, конечно, не оказалось: они должны были встретиться с Дином в кафешке и не пришли.