Еще через секунду от этой единой гигантской тени отделилась другая, более тонкая и стройная; два быстрых шага назад — и между противниками снова выросла невидимая стена. Теперь свой танец начал Хромой, он делал шаг правой ногой, потом подтаскивал левую. Я напрягал зрение, пытаясь сквозь ночную мглу рассмотреть тело Хусто и понять, что же произошло в те три секунды, когда Хромой и Хусто, обнявшись крепко, как любовники, были единым телом. «Отодвинься, — очень тихо произнес Леонидас. — Какого черта ты стоишь так близко?» Именно в этот момент, как будто бы легкий ветерок донес до него слова старика, Хусто начал подпрыгивать так же, как Хромой. Хитрые, внимательные, злые, оба с молниеносной быстротой переходили от обороны к нападению, но никому из двоих не удавалось застать противника врасплох: когда один резко выбрасывал вперед правую руку, как будто швыряя камень, — не для того, чтобы достать своего врага, а чтобы обмануть его, на мгновение вывести из равновесия, найти брешь в его защите, — другой неизменно отвечал автоматическим движением левой руки. Я не мог видеть лиц, но, закрывая глаза, видел их лучше, чем если бы находился рядом: Хромой потеет, рот закрыт, свиные глазки за полуопущенными веками горят, кожа на лице слегка дергается, крылья носа и огромный рот подрагивают; на лице у Хусто — его обычная маска презрения ко всему, ярость еще больше подчеркивает это презрение, губы повлажнели от напряжения и усталости. Я открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хусто бросился на Хромого — слепо, безрассудно, предоставляя тому все преимущества, подставляя лицо, полностью раскрываясь в своем нелогичном порыве. Злость и нетерпение приподняли его тело над землей, резкий силуэт как-то странно завис в воздухе, потом обрушился на свою жертву. Эта дикая вспышка ярости, видимо, застала Хромого врасплох: на мгновение он остановился в нерешительности, а когда изогнулся, метнув правую руку вперед, как стрелу, и закрыл от наших глаз сверкающее лезвие, за которым мы следили как зачарованные, мы поняли, что безумный выпад Хусто был не напрасен.